Слушать как я влиял на севку онлайн?

14 ответов на вопрос “Слушать как я влиял на севку онлайн?”

  1. Mauramar Ответить

    — Что-то, Горохов, не высокие успехи у твоего подшефного, — говорил кто-нибудь из учителей.
    Я вставал и пожимал плечами:
    — А что я могу сделать? Он отстал очень.
    — Конечно! — тут же вскакивал Севка. — Шуточки, четыре года человек лодырничал, а теперь всё сразу догонять приходится!
    Учитель улыбался:
    — Ну-ну, желаю успехов!
    Успехи у нас были. Особенно у меня.
    Я освоил все Севкины «приёмчики». Все соседние дворы я изучил за полтора месяца лучше, чем за все предыдущие двенадцать лет жизни. Я научился плевать сквозь зубы так, что все мальчишки зеленели от зависти.
    У меня, наверно, были бы ещё большие успехи. Но тут грянул гром. Нежданно-негаданно.
    Я очень любил географию. И когда учитель Леонид Михайлович вызвал меня к доске, он, как всегда, спросил у класса:
    — Ну как, ребята, может быть, не будем тратить зря время на Горохова? А? Поставим ему пятёрку и дело с концом? А вместо него спросим… — Леонид Михайлович начал изучать журнал.
    В классе поднялся гвалт:
    — Пусть тоже отвечает!
    — А вдруг он не выучил?!
    — Сомнительно, — покачал головой Леонид Михайлович. — Весьма сомнительно. Но, коль такова воля большинства, — Леонид Михайлович развёл руками, — ничего не поделаешь, Горохов, придётся тебя побеспокоить.
    Леонид Михайлович, понятно, шутил. Но всем нам это нравилось.
    Я вышел к доске и отчеканил урок, да ещё прибавил такое, чего нет в учебнике и что не рассказывал Леонид Михайлович.
    — Вот видите, — Леонид Михайлович снова развёл руками, — выходит, опять напрасно побеспокоили человека. Извини нас, пожалуйста, Горохов!
    На следующем уроке географии я сидел и думал о разных разностях, когда услышал свою фамилию. Я решил, что ослышался.
    Но Леонид Михайлович сказал:
    — Итак, Горохов, мы ждём.
    — Меня? — спросил я.
    — А разве у нас в классе есть второй Горохов? — спросил Леонид Михайлович.
    — А что я должен делать? — спросил я.
    — Выйти к доске и отвечать урок, — сказал Леонид Михайлович.
    Все засмеялись.
    Я вышел к доске и посмотрел в окошко. В голубом небе вилась стая белых голубей.
    — Ну-с, — сказал Леонид Михайлович, — прошу начинать. Расскажи нам о величине земного шара.
    Я не мог выдавить из себя ни одного слова. Если бы нам задали что-нибудь другое, я, может, и ответил. А тут надо было сказать несколько цифр. А я их не знал. Не может же человек знать всё на свете!
    — Тише, тише! — сказал Леонид Михайлович, потому что в классе стал подниматься шум.
    И тогда я брякнул:
    — А Земля не круглая!
    Сразу сделалось так тихо, что стал слышен голос Анны Ивановны из соседнего класса за стеной.
    — Занятно! — сказал Леонид Михайлович. — А какая же она, на твой взгляд? Плоская и похожа на тарелку?
    — Нет, — сказал я. — Зачем на тарелку? Она похожа на грушу…
    — Ах, так, — сказал Леонид Михайлович, — не на яблоко, огурец или картошку, а именно на грушу?
    — Да, — сказал я, — Именно на грушу…
    Ребята давились от смеха.
    — Тише, тише! — сказал Леонид. Михайлович. — Как это ни странно, Горохов по обыкновению прав. Некоторые учёные утверждают, что Земля не просто шар и не шар, сплюснутый с полюсов. Есть точка зрения, что Земля имеет гораздо более сложную форму, действительно напоминающую форму груши. Ну, Горохов, а по поводу заданного на сегодня ты имеешь что-нибудь нам сообщить?
    Я молча опустил голову.
    — Нет? Жаль! Какую отметку в таких случаях ставят, ты, очевидно, знаешь?
    Я продолжал молчать.
    — Учитывая твои прежние заслуги, мы сегодня твои познания оценивать не будем, а продолжим разговор на одном из ближайших уроков. Не возражаешь?
    — Не возражаю, — шёпотом проговорил я.
    — Значит, договорились. Можешь сесть на место.
    Весь урок я просидел, уткнувшись носом в парту.
    На переменке ко мне подошёл Игорь Булавин, председатель совета нашего отряда.
    — Ты, правда, не выучил?
    — Я? Не выучил? Откуда ты взял? — вытаращил глаза. — Просто в самый последний момент из головы выскочило. В классе форточка открыта. Сквозняк. Вот и выдуло.
    — Слушай, Горохов! — Игорь от возмущения даже заговорил басом. — Ты последнее время мне не нравишься.
    — Ты мне тоже, — сказал я. — И, между прочим, никогда не нравился.
    — Оч-чень хорошо, — сказал Игорь. — После каникул мы с тобой встретимся на заседании совета отряда!
    — Оч-чень приятно, — сказал я и вышел из класса.
    Но нам с Игорем пришлось встретиться на совете отряда гораздо раньше. Только ни он, ни я этого ещё не знали.
    Глава десятая
    В нашем классе произошло ЧП. Чрезвычайное происшествие.
    Несколько лет назад в нашей школе побывали гости с Цейлона, острова в Индийском океане. Наши ребята завалили их всякими подарками: самодельными полочками, шкатулочками и вышитыми салфетками. Гости дарили в ответ значки. Но нас было много, а гостей мало и значки у них скоро, кончились. И когда в пятом «Б» им преподнесли очень здорово сделанную модель Спасской башни Кремля, один из гостей, совсем седой смуглый человек, полез в карман пиджака, достал оттуда прозрачный пакетик и вытряхнул из пакетика зёрнышко. А переводчица объяснила, что господин такой-то, я забыл его имя, дарит в знак дружбы семечко лимона. Ребята тут же посадили семечко в горшок с землёй и дали цейлонскому гостю маленькую леечку, чтобы он первым полил землю.
    Когда пятый «Б» сделался шестым «Б», долго спорили, что сделать с лимоном. Многие предлагали, чтобы он путешествовал с бывшим пятым «Б» из класса в класс. Но, говорят Николай Степанович, директор школы, предложил, чтобы за лимоном ухаживал каждый пятый «Б» класс.
    Мы были третьим пятым «Б», которому досталось дерево дружбы, как в торжественных случаях назывался лимон. Мы очень гордились своей ролью и ухаживали за лимоном так, точно это была самая величайшая драгоценность на свете.
    И когда однажды мы сорвали урок рисования, Николай Степанович сердито сказал:
    — Очевидно, хотите его лишиться! — и кивнул на подоконник, где стоял лимон.
    Мы струсили. Мы знали, в позапрошлом году у пятого «Б» за срыв урока на целую неделю отняли дерево дружбы. Это была чёрная неделя для всего класса. На следующем уроке рисования стояла мёртвая тишина. Вот что такое было для нас лимонное деревце, стоявшее на подоконнике в классе.
    На последней перемене я подпирал стенку в коридоре, когда из класса донёсся грохот. Секунду спустя дверь класса приоткрылась и в образовавшейся щели показалась голова Севки. Севка огляделся по сторонам и проворно шмыгнул в толпу ребят. Я хотел было заглянуть в класс, но тут, точно из-под земли, выросла Томка Новожилова, она была дежурной, и затараторила:
    — Дадут звонок, вместе со всеми войдёшь. А то, если каждый будет на переменке входить в класс, никакого порядка не будет.
    Когда звонок действительно прозвенел и мы, напирая друг на друга, ввалились в класс, то увидели такое, от чего самые горластые потеряли дар речи. Весь пол от окна до учительского стола был засыпан землёй и глиняными черепками. У доски лежало растоптанное лимонное деревце.
    Мы завопили все. Тридцать пять человек сразу. В нас проснулись, наверно, какие-нибудь дикие предки, которые таким образом выражали своё горе. Потом девчонки побежали за новым горшком для лимона, а Игорь вскочил на учительский стол, чего с ним в жизни не бывало, и приказал:
    — Дежурные, ко мне!
    С круглыми, как у кукол, глазами к столу стали пробираться Томка Новожилова и Лялька Гребешкова.
    — Ну, — сказал Игорь, — мы слушаем…
    Томка и Лялька часто-часто заморгали глазами и начали всхлипывать.
    — Прекратить! — рявкнул Игорь.
    Томка и Лялька заревели в голос.
    Мы не заметили, как в класс вошла ботаничка, Любовь Дмитриевна.
    — Что здесь происходит?! — сердито крикнула она. — Булавин, что всё это значит?!
    Игорь спрыгнул со стола и показал на пол, испачканный землёй и черепками, и сломанное лимонное деревце.

  2. Kasida Ответить

    Я глянул на часы и охнул: половина одиннадцатого!
    — Опоздаем, надо бежать!
    — Погоди, а ребята знают, что… — Севка замялся, — что я… что я тоже с вами еду?
    — Нет, — сказал я и весело добавил: — Не знают, так узнают!
    — Только пойдём вместе, — попросил Севка. — Ладно?
    Я согласился.
    Севка быстро собрался и мы спустились во двор. Все были уже в сборе.
    Увидев рядом со мной Севку, ребята сперва пораскрыли рты, а на Серёжкином лице появилась ехидная улыбка. Я погрозил ему из-за Севкиной спины кулаком. И всё сошло гладко.
    Я — одна нога здесь, другая там — сбегал домой и, вернувшись, скомандовал:
    — Пошли!
    — Минутку! — остановил нас Федя. — Надо сразу покончить с одним делом.
    Федя подошёл к Севке и сказал:
    — Ты не обижайся… Только, сам понимаешь…
    Севка ничего не понял. И я тоже. И остальные.
    — Значок, — сказал Федя. — Капитанский значок отдай Косте.
    Севка побелел. «Сейчас все мои старания пойдут прахом», — подумал я и закричал:
    — Не надо!!!
    — Надо, — сказал Федя. — И он сам знает, не глупый же?
    Севка закусил губу и начал краснеть. Он краснел всё сильнее и сильнее и я начал беспокоиться, что его сейчас хватит кондрашка. Но понемногу Севкино лицо стало светлеть и сделалось наконец нормального цвета.
    — Ладно, — сказал Севка и полез рукой за пазуху.
    Отстегнул там значок и протянул мне.
    — Бери! — сказал Федя.
    Значок был гладкий и тёплый. Я хотел побыстрее сунуть его в карман.
    — Нацепляй! — сказал Федя.
    Я приколол значок. На груди моей засветились серебряные коньки и клюшка.
    — Теперь пошли? — спросил я.
    — Теперь пошли! — сказал Федя.
    Мы двинулись к троллейбусной остановке.
    Серёжка всё-таки не вытерпел. И громко, так, чтобы слышал Севка, сказал:
    — Как услышал про тренера, сразу прибежал!
    Федя легонько стукнул Серёжку по затылку. А я подумал: ничегошеньки-то Серёжка не понял. Разве из-за тренера вернулся к нам Севка.
    — Славный денёк! — сказал я.
    — Ага! — ответил Севка.
    Он шагал рядом со мной и лицо у него было такое, как у человека, который принял очень важное и очень трудное решение.

  3. DreamHD Ответить

    Все остались очень довольны встречей, игроки и зрители.
    Вечером за ужином мама сказала:
    — Надеюсь, теперь, когда каток построен, мы будем чаще, чем последние дни, видеть тебя дома?
    Мы все — бабушка, папа и я, точно по команде, повернули головы.
    Мама пожала плечами:
    — Что вы на меня вдруг уставились?
    — Странно, — сказал папа, — до сих пор тебя беспокоило, что Константин мало бывает на улице.
    — Да, — сказала мама, — но для всего существуют разумные границы…
    — Тебе кажется, что Константин их преступил?
    — Нет, но…
    — Мама, — сказал я, — положи, пожалуйста, если можно, ещё одну котлету. Проголодался что-то.
    Мама пристально поглядела на меня и погрозила пальцем.
    — Честное слово! — сказал я, — у меня последнее время прямо-таки волчий аппетит!
    — Тьфу, тьфу, не сглазить бы, — сказала бабушка, — и вправду, точно подменили ребёнка. Бывало, ковыряется, ковыряется в тарелке, а теперь под метёлку подбирает…
    — Ничего удивительного, — сказал я. — Здоровый образ жизни. Свежий воздух! Физические упражнения.
    — Всё это очень хорошо, — сказала мама, — а всё-таки…
    — Не понимаю тебя, Вера, — сказал папа. — Вечно у себя страхи и опасения…
    Папа хотел, как видно, сказать ещё что-то. Но мама показала глазами в мою сторону и он взялся за газету. А я понимал, что хотела сказать мама. Очень даже хорошо понимал.
    Моряки говорят, будто чайки заранее знают о приближении бури. У них для этого есть какое-то шестое или седьмое чувство. Наверно, такое чувство было и у моей мамы. В моей жизни уже давно было не всё благополучно, а надвигалась — я в этом скоро убедился — самая настоящая буря.
    По правде сказать, из-за хоккея и катка у меня уже давным-давно не хватало времени не только на книжки про шпионов…
    «Стоит ли волноваться, — думал я, — закончим с катком и тогда всё пойдёт как надо».
    Я ошибся.
    А тут ещё у нас появился новый капитан.
    Получилось так.
    Мы собрались на тренировку и ждали Лёшу. Он опаздывал.
    — Семеро одного не ждут, — ворчал Севка. — Будь он хоть сто раз капитаном. Дисциплина для всех одинаковая.
    Мы уже погоняли шайбу и собирались расходиться, когда прибежал капитан. Без коньков и клюшки. И сияет, как ясное солнышко.
    — Ребята, можете поздравить!
    — С чем это?
    — Нам квартиру дали. Трёхкомнатную. В новом доме. Лифт есть, мусоропровод, балкон и вода горячая и холодная.
    — Здорово! — сказал я. — Прими и прочее! — и пожал капитану руку.
    Вслед за мной Лёшу поздравили остальные.
    — Так, — сказал Федя, — значит, скоро переезжаете?
    — Завтра, — сказал Лёша. — Или послезавтра. Батя говорит: чего тянуть?
    — Так… — ещё раз сказал Федя. — Значит, в понедельник играем без тебя.
    Лёша помрачнел.
    — Почему без него? — сказал Эдик. — Приедет и будет играть. Чего тут особенного? Думаешь, игроки «Спартака» или «Динамо» в одном дворе живут?
    — Нет, — сказал Лёша. — Не выйдет. Один или два раза я могу сыграть. А потом? Через всю Москву не будешь каждый день ездить. Так что лучше сразу…
    Мы провожали капитана всей командой. Помогали таскать вещи. Федя даже ухватился вместе с взрослыми за буфет, но его прогнал Лёшин отец.
    А когда машину погрузили, около крыльца собрались чуть не все жильцы дома. Какие-то старушки в чёрных платках утирали слёзы.
    Лёшина мать со всеми по очереди целовалась и улыбалась, и плакала сразу.
    — Шутка сказать, всю жизнь здесь прожила и вот тебе…
    — Оставайтесь! — крикнул кто-то.
    — Нет уж, — сказала Лёшина мама, — это вы к нам переезжайте!
    — Обязательно переедем! — пообещал я за всех.
    Лёшин отец взъерошил мне волосы:
    — Молодцы, ребята! Спасибо за помощь. Мы бы без вас так быстро не управились.
    Лёша тоже попрощался со всеми по очереди. Потом достал из кармана что-то маленькое и блестящее и протянул Эдику:
    — Для будущего капитана. Когда выберете.
    Я заглянул в Лёшину ладонь. На ладони лежал его значок: серебряные коньки и клюшка.
    — Зачем?! — сказал я. — Не надо!
    — На память, — сказал Лёша. — Я себе ещё выточу.
    — Алексей! — крикнул Лёшин отец. — Тебя одного ждём.
    Лёша забрался в кузов грузовика. Машина отъехала. Лёша вместе с матерью и сестрёнкой сидел на диване и махал нам рукой. Мы махали ему.
    — Вот и всё, — сказал Севка, когда машина скрылась за углом. — Надо выбирать нового капитана.
    — Может, потом? — предложил Эдик. — Завтра.
    — Нет уж, — сказал Севка. — Забыл, что Лёша говорил: лучше сразу.
    Ясно было, куда клонит Севка.
    — А чего выбирать? — Серёжка Блохин сплюнул через зубы и попал себе на рукав. — Ты и будешь капитаном.
    — Я могу, — быстро согласился Севка. — Если остальные не возражают…
    Мы не возражали. Мы, конечно, знали, что у Севки есть недостатки. Но из нас он играл в хоккей лучше всех.
    Севка очень уж любил командовать и Федя сказал:
    — Только чтоб нос не задирал!
    — И не орал на поле, — продолжил Эдик.
    — И…
    Мы высказали свои пожелания новому капитану. Но Севка их не слышал. Он смотрел на кулак Эдика, в котором был Лёшин значок, ставший теперь капитанским значком нашей команды.
    — Ладно, — сказал Севка, когда мы кончили, — на всё согласен! — и протянул руку к Эдику: — Давай!
    Серебряные коньки и клюшка вспыхнули на Севкиной груди. Севка стал нашим капитаном.
    Глава девятая
    Мы не сразу привыкли к новому капитану.
    У него было семь пятниц на неделе. Он орал на нас так, словно был римским императором, а мы — его рабами.
    Если с Севкиной подачи кто-нибудь из нас мазал по воротам, он кричал на весь двор:
    — Не команда, а сплошные рахитики! С двух метров по воротам попасть не могут!
    Если же мазал сам Севка, виноватыми получались опять-таки мы.
    — Кто так подаёт?! Лопухи несчастные! — выходил он из себя.
    Когда только можно, Севка обязательно жульничал.
    Как-то раз мы играли с ребятами из пятнадцатого ЖЭКа.
    Я пропустил шайбу. Сам даже не знаю как. Шлёпнулся, а шайба уже в воротах. Лёжа на животе, я её и выкинул. А судье показалось, будто шайбу я взял, будто гола не было. Но многие ребята видели, что шайба побывала в сетке. Казалось бы, чего проще: гол есть гол. Так и надо было сказать судье. А Севка заспорил. Он бил себя кулаками в грудь и кричал:
    — Не было гола! Провалиться мне на месте, если вру!
    Я потянул Севку за свитер и тихонько сказал:
    — Был же гол…
    Севка зыркнул на меня злыми глазами и прошипел:
    — Пикни только!
    Гол нам не засчитали. Судья назначил спорный.
    В перерыве я сказал Севке:
    — Так ведь был гол… Может, ты плохо видел?
    — Ха! Слепой я, что ли? — сказал Севка. — Сам видел, что был.
    — Так чего же? — удивился я.
    — Ничего! Судья-то не видел!
    Мы сыграли вничью.
    После финального свистка судьи Севка подъехал ко мне:
    — Понял теперь? А то бы проиграли. Соображать надо!
    — Зря это ты, — сказал я.
    — А что зря? Что зря?! — вскипел Севка. — А ты видел, как ихний вратарь из сетки шайбу выкидывал? Нет? А я видел! Они могут жульничать, а мы нет?
    Никто из нас этой шайбы не видел. Но разве Севку переспоришь? Я махнул рукой.
    Раньше у меня было много всяких «надо». И ещё больше всяких «нельзя». Теперь и тех, и других здорово поубавилось.
    Насчёт уроков у нас с Севкой давно был разговор, ещё тогда, когда его ко мне только прикрепили. Севка поглядел, как я делаю домашние задания и спросил:
    — Неужели всё подряд учишь?
    — Конечно, — сказал я.
    — А если сегодня спросят, завтра всё равно учить будешь?
    — А как же?
    Севка засмеялся.
    — Чудак!
    Я сказал с достоинством:
    — Я учусь не для отметок. Для знаний. В наш век…
    — Ладно! — зевнул Севка. — Без тебя знаю. Сто раз слышал. Надоело.
    Теперь для меня всё это было давно прошедшим временем. На уроках я лавировал, как лихой лоцман в проливе, утыканном рифами. Время от времени меня допекали с Севкой.

  4. Melon Ответить

    В школу меня не пустила мама.
    — У ребёнка воспалительный процесс, — сказала она. — Застудит, будет хуже. Пусть посидит денёк-другой дома.
    Папа промолчал. Я тоже. Когда речь идёт о моём здоровье, спорить с мамой бесполезно.
    Но мне надо было идти на тренировку. Первую в своей жизни.
    Я дождался, когда мама уйдёт на работу и сказал бабушке, будто между прочим:
    — Я к товарищу. На полчасика.
    — Ишь ты, чего выдумал, — сказала бабушка. — Его в школу не пустили, а он по приятелям будет разгуливать!
    — Ладно, — сказал я, — а в библиотеку я имею право сходить?
    — Господи! Что за настырный ребёнок, — сказала бабушка. — Кто ж тебя такого на улицу отпустит? Я из ума ещё не выжила покуда. Ты на себя в зеркало погляди…
    Мне нечего было смотреть в зеркало. Я видел себя утром. Когда умывался. Прямо тип из витрины «не проходите мимо!»… И сколько я ни увивался вокруг бабушки, сколько ни ныл, на улицу она меня не отпустила. Я потерял всякую надежду вырваться из плена, когда бабушка принялась давать наставления насчёт обеда.
    — А разве ты уходишь? — спросил я.
    — Ухожу, — сказала бабушка, — до вечера ухожу.
    — Жаль, — сказал я и опустил вниз свой единственный зрячий глаз. — Очень жаль. Но ты не беспокойся. Поем и даже посуду вымою. Делать всё равно нечего. А потом, книжку почитаю. Замечательная книжка попалась. Про шпионов. За неё как сядешь — не оторвёшься. Целые сутки будешь читать и не надоест.
    Я лёг на диван и раскрыл книжку.
    С порога бабушка сказала:
    — Чтоб зря дверью не хлопал, я тебя снаружи на ключ запру.
    — Да ты что?! — подскочил я. — Вдруг… вдруг срочно нужно будет дверь открыть, а я на замке…
    — Какая же такая срочность может быть? — спросила бабушка.
    — Мало ли… — сказал я, лихорадочно соображая, что бы такое придумать. — Мало ли что может случиться… Например, пожар… Ну да, самый обыкновенный пожар. Так что ж, прикажешь гореть вместе с диваном и табуретками? Или прыгать без парашюта с пятого этажа?
    — Господи! — всплеснула руками бабушка. — И чего только мелет?
    Но я видел, видел собственным глазом: сейчас ключ останется по эту сторону двери и тогда… Мой глаз, наверно, меня и выдал. Бабушка покачала головой:
    — Хочешь старуху провести, бесстыдник. Оставлю ключ Ефросинье Кузьминичне. Надо будет, постучишь в стенку, — откроет.
    Хлопнула дверь, щёлкнул ключ и я остался, как узник в темнице: один и под замком.
    Первым делом я забросил под стол книжку. Мне не хотелось читать про глупых выдуманных шпионов.
    Мне хотелось на улицу. К Севке, к капитану, к моей команде. Но я понимал: сегодня это никак невозможно. И я принялся мечтать.
    Буду тренироваться. Каждый день. Каждый час. Каждую свободную минуту. Слава обо мне пройдёт по всем дворовым командам. Посмотреть на меня будут собираться толпы мальчишек с соседних улиц. Однажды возле хоккейной площадки остановится высокий человек с седеющими висками и весёлыми молодыми глазами. Он долго будет следить за игрой, а когда она кончится, выйдет на лёд и попросит у первого попавшегося мальчишки:
    — А ну-ка, дай на минутку клюшку!
    Мальчишка пожмёт плечами и отдаст клюшку человеку. А он кивнёт мне и скажет:
    — А ну-ка, вставай в ворота!
    Я тоже пожму плечами и встану в ворота. Человек сильным ударом пошлёт в ворота шайбу. Это будет очень трудно, но я её поймаю. Человек пошлёт ещё раз. Я поймаю опять. И так долго-долго. Потом человек вытрет со лба пот, улыбнётся и скажет:
    — Давай знакомиться. Я тренер сборной Советского Союза по хоккею. Во взрослую тебе рановато, по возрасту, конечно. А в молодёжную — приглашаю. Вполне официально.
    Все ребята, как один, пораскрывают рты, а я небрежно скажу:
    — Что ж, лично у меня возражений нет. Только я буду выступать за свою команду, — я кивну в сторону Севки, капитана и остальных.
    — А ты хороший товарищ! — похвалит тренер сборной. — Таким и должен быть настоящий спортсмен.
    Я так размечтался, что не сразу услышал, что меня зовут с улицы.
    Подбежал к окну — внизу вся команда надрывается в один голос:
    — Кос-тя! Кос-тя!
    Увидев меня, ребята замахали клюшками и закричали что-то вразнобой.
    — Не понимаю! — помотал я головой. — Ничего не понимаю.
    Капитан собрал всех ребят в кружок, взмахнул рукой и они хором закричали:
    — Вы-хо-ди! Вы-хо-ди!
    Я показал на забинтованную голову и заорал что было сил:
    — Не мо-гу! За-пер-ли! Зав-тра обя-за-тель-но!!!
    В стенку мне сердито постучали соседи. А снизу донеслось:
    — Вы-здо-ра-вли-вай! Мы те-бя ждём!!! Вы-здо-рав-ли-вай!!!
    Ребята ушли. Я спрыгнул с подоконника. Я не мог больше лежать на диване.
    Вместе со всеми мне только что кричал и махал клюшкой Эдик. Я был рад, что он выздоровел. Но где взять теперь коньки и клюшку?
    В передней лежали мои старые ботинки с коньками. Я достал коробку. Стряхнул пыль. Развязал бечёвку.
    Через полчаса я легонько цокал коньками, разгуливая по комнате. Я был мокрым, словно вылез из ванны и забыл вытереться, и на каждом шагу морщился от боли. Зато теперь я мог выйти на лёд на собственных коньках.
    Оставалась клюшка.
    Её я решил сделать сам.
    Папа очень любил по вечерам мастерить полочки, шкафчики и вообще всякие вещи для домашнего хозяйства. Я всегда удивлялся: и охота человеку, который строит настоящие большие машины, возиться с такой ерундой?
    Под раковиной в кухне у нас был настоящий склад. Чего там только не было: и разные пилы, и отвёртки, и напильники! Так что насчёт инструментов я не беспокоился. Вопрос, как делать клюшку, меня тоже особенно не волновал. Семилетний ребёнок знает, что такое клюшка: палка с загогулиной на конце. А вот из чего сделать клюшку, я не знал. На улице можно было бы найти подходящий материал. А в квартире?
    Нужно мне было совсем немного. Палку для ручки и кусок толстой фанеры для крючка.
    Я ходил по комнатам и думал: вот положение! Хуже, чем у Робинзона Крузо. Он на своём необитаемом острове дом построил. А я не могу клюшку сделать!
    Мне повезло. В передней возле вешалки из-под пальто выглядывала щётка.
    Об этой щётке мама с бабушкой спорили давно. «Выбросить её пора, — говорила мама, — и купить новую». — «Зачем же выбрасывать, — говорила бабушка, — щётка совсем хорошая. Она нас с тобой переживёт».
    Мне представлялся великолепный случай разрешить спор в мамину пользу. Я отпилю у щётки ручку и тогда, хочешь не хочешь, придётся покупать новую.
    Хуже было дело с крючком для клюшки.
    Три раза обошёл квартиру — ничего подходящего.
    Я сидел на кухне, горевал и продолжал шарить глазами по полу, стенам и даже потолку. И вдруг я увидел: за невысоким белым кухонным шкафчиком гвоздь. А на гвозде… И как я сразу не сообразил?!
    На гвозде висела доска, на которой мама разделывала тесто для пирогов. Доску делал папа. По правде сказать, там и делать было нечего. По краям листа толстой фанеры набил планочки — вот и вся работа.
    Но маме доска очень нравилась. И её у нас брали все соседи.
    Я подумал: если я оставлю маму совсем без доски, получится страшный тарарам. Но ведь мне вся доска и не нужна. Нужен совсем небольшой кусочек. Ровно на крюк для клюшки. А я, когда меня выпустят на улицу, найду подходящий лист фанеры и сделаю маме другую доску. Новенькую. Я не очень-то умел обращаться с инструментами. Но недаром говорят: кто хочет, тот добьётся. Первый крюк не получился совсем. Второй — получше. А за третий меня бы похвалил, наверно, сам Иван Тихонович, наш учитель по труду.
    Я отпилил у щётки ручку и прибил к ней гвоздями крюк. Намотал побольше синей изоляционной ленты и клюшка получилась хоть куда, совсем как настоящая. Погонял немножко по квартире банку из-под гуталина и стал убирать мусор. И тут только заметил: от маминой доски остался совсем маленький кусочек с ручкой, похожий на букву «T».
    Сначала я очень испугался. А потом подумал: из-за шкафа всё равно один только этот кусочек и выглядывал. Я повесил на гвоздь букву «Т» ногой вверх и отошёл на середину кухни. Так и есть! Будто никто и пальцем до доски не дотрагивался: висит себе и висит!
    Когда вернулась бабушка, я лежал на диване с большущей книгой в руках.
    Бабушка подозрительно посмотрела на меня, обошла всю квартиру, как видно, успокоилась и принялась готовить ужин. Потом пришли папа с мамой. Меня распирало от желания похвастаться клюшкой. Но я понимал: ничего хорошего из этого не получится и терпел. Только мне трудно было сидеть на одном месте, я бродил по квартире и всем мешал.
    На кухне бабушка возилась около газовой плиты и что-то бормотала себе под нос. У меня было расчудесное настроение и я спросил:
    — Опять с кастрюльками разговариваешь?
    — Чем зубоскалить, — сказала бабушка, — щётку бы лучше принёс! Ишь, тут мусор какой-то, опилки, что ли, не пойму…
    Я так и застыл с раскрытым ртом.
    — Ну, — сказала бабушка, — чего стоишь? Иль не слышал?
    Я не двигался с места, только глазами моргал. Бабушка покачала головой и, шаркая домашними туфлями, отправилась в переднюю.
    Мне всё было видно: как она подошла к углу, где из-под пальто и плащей выглядывала щётка; как стала по привычке шарить рукой, разыскивая палку, на которой была насажена сама щётка. Я даже слышал, как бабушка бормотала: «И куда ж ты запропастилась?!»
    А потом… Я никогда не думал, что взрослый человек может поднять такой крик из-за старой вылинявшей щётки. Просто, наверно, бабушка перепугалась от неожиданности. Прибежала мама, вышел папа, а бабушка держала в руках остатки щётки и причитала:
    — Батюшки, да что же это делается? Батюшки…
    Сначала бабушка и мама посмотрели на папу. Папа пожал плечами. Тогда все трое повернулись ко мне.
    — Ты, может быть, объяснишь, — сердито сказала мама, — что это такое?
    — По-моему, щётка… — сказал я.
    — Я тебя спрашиваю совершенно серьёзно! — закричала мама.
    Я молчал и думал, хоть бы кто-нибудь пришёл, что ли? Хоть бы гости какие-нибудь…
    — Д-з-з… — зазвонил звонок.
    Я пулей бросился к двери. На лестничной площадке стояла Лялька. Я обрадовался. Сейчас она скажет, что её мама просит зайти мою маму послушать новую долгоиграющую пластинку или посмотреть новую кофточку…
    — Проходи, — сказал я. — Проходи, пожалуйста. Что ж ты стоишь?
    Лялька вошла и стала со всеми по очереди здороваться:
    — Здравствуйте, дядя Миша! Здравствуйте, тётя Вера!
    Когда очередь дошла до бабушки, Лялька увидела щётку с отпиленной ручкой и захлопала в ладоши:
    — Ой, какая хорошенькая! Вы её купили, да?
    — Нет, — сказала бабушка в сторону, — он сделал.
    — Ой, как мне нравится! — сказала Лялька.
    — А ты попроси, он и тебе такую сделает.
    — Правда? — спросила Лялька.
    — Конечно, — ответила за меня мама и я понял, что тучи над моей головой рассеиваются.
    Но я не знал, за чем пришла Лялька. Она поболтала ещё немножко и сказала:
    — Тётя Вера, у мамы завтра день рождения, мы пирог будем печь, с вареньем. Дайте нам, пожалуйста, вашу доску для теста.
    — Принеси, — сказала мама.
    И всё началось сначала. Только теперь это была не бабушка, а мама.
    — Ну, — сказала она, — чего стоишь, или не слышишь?
    Потом она, как бабушка, покачала головой и пошла на кухню. Я видел, как она опускает руку за шкаф… Когда мама с каменным лицом вынесла в переднюю букву «Т», даже папа удивлённо поднял брови и сказал:
    — Занятно…
    А мама наклонилась к Ляльке:
    — Скажи своей маме, что у нас нет больше доски для теста…
    — А где же она? — спросила Лялька.
    — А это надо узнать у Кости, — сказала мама. — Очевидно, он сделал из неё что-нибудь очень важное. Что именно, он нам сейчас расскажет. Ну?
    — Клюшку, — сказал я. — Хоккейную клюшку.
    — Вот видишь, так и передай своей маме, из доски для теста Костя сделал хоккейную клюшку. Сейчас мы внимательно осмотрим квартиру, не исключено, что нас ещё ждут сюрпризы…
    Лялька, вытаращив глаза, ушла.
    Мне здорово попало от мамы и бабушки. А папа молчал и я не мог понять: сердится он на меня или нет. А если сердится — сильно или не очень.
    Когда мама и бабушка немножко успокоились, мама сказала:
    — Какой смысл было делать клюшку, если ботинки с коньками тебе всё равно малы? А ведь ты прекрасно знаешь, новых в этом году мы тебе покупать не будем.
    — А зачем мне новые, — сказал я. — Мне очень даже хорошо годятся старые. Не веришь? Пожалуйста, могу показать.
    Я принёс из передней коробку, развязал бечёвку и открыл крышку. Я стиснул зубы и приготовился изо всех сил тянуть ботинок, но ничего этого делать не пришлось. Нога в ботинок проскочила совсем свободно. У меня на голове зашевелились волосы. Ещё бы: два часа назад я еле напялил ботинки. А сейчас… Не могли же они за это время вырасти?
    Мама сначала очень удивилась, а потом нахмурилась:
    — Опять какие-нибудь фокусы?
    — Честное слово… — начал я.
    Мама повернулась к папе:
    — Михаил, может быть, ты объяснишь, что происходит в этом доме?
    Папа отложил газету.
    — Это насчёт чего?
    — Я спрашиваю совершенно серьёзно! — сказала сердито мама и даже топнула ногой.
    — А! — сказал папа. — Коньки? Видишь ли, я купил их для будущей зимы. Но, коль скоро ботинки не очень велики, думается, Константин может покататься немного и сейчас. Но это в том, разумеется, случае, если ты не будешь возражать. Так ведь, Константин?
    — Конечно, — сказал я. — Только в этом случае.
    Мама молчала долго-долго. Потом покачала головой и засмеялась:
    — Ну и хитрющие вы у меня, мужчины!

  5. Fodi Ответить

    Севка помнил решительно всё. Кто кому передал шайбу. Кто когда ударил по воротам. Про себя я слушал, как про чужого человека. Слушал и удивлялся: до чего здорово, оказывается, получалось!
    Мы так заговорились, что я чуть не забыл про уроки. Письменные мы успели сделать, а на устные времени не осталось.
    — Не горюй, — сказал Севка. — Я их сроду не учил. А если ты один раз не выучишь, что оттого, земля перевернётся?
    Я с Севкой спорить не стал. Что толку? Времени-то всё равно не было.
    На улице Севка посмотрел на меня и щёлкнул языком:
    — А здорово он тебя разделал!
    Я потрогал скулу. Под глазом припухло и болело.
    Мы проскочили перед самым носом Анны Ивановны, учительницы по арифметике.
    Она посмотрела на меня.
    — Это уже что-то новое. Впервые вижу, чтобы, Горохов опаздывал. И не припомню случая, когда бы он приходил таким разукрашенным. Где это ты ухитрился?
    — В хоккей играл, — опередил меня Севка. — Вы бы поглядели, Анна Ивановна, как он эту шайбу брал, — Севка показал на мою скулу. — Горохов ка-ак кинется! А тот ка-ак клюшкой стукнет! Ну, подумал я, был Горохов и нет Горохова… Надо искать другого вратаря. А он вскочил на ноги и хоть бы что. Только качается. А у самого шайба в руках. Что тут началось! Болельщики аж с заборов попадали…
    — Не подозревала, — сказала Анна Ивановна, — что Горохов увлекается спортом. Да ещё пользуется такой популярностью.
    — Ой, Анна Ивановна, этих самых болельщиков поглядеть, как Горохов играет, человек сто набежало!
    — Не сто, — сказал я. — Меньше.
    — Может быть, — охотно согласился Севка. — Не сто, а девяносто пять. Или девяносто. Я по пальцам не считал. А какая разница: сто или девяносто, правда, Анна Ивановна?
    — Да, — согласилась Анна Ивановна, — разница, конечно, небольшая.
    Севка, наверно, ещё долго бы распространялся на эту тему, если бы его не прервала Анна Ивановна. Зато на переменке он развернулся вовсю. Я сразу сделался героем дня. Со мной стали заговаривать девчонки, которые раньше проходили мимо меня, словно мимо пустого места.
    А Ира Зимина спросила:
    — Больно, наверно?
    — Пустяки, — ответил я небрежно. — В хоккее и не такое бывает.
    Сначала я хотел было перевязать скулу носовым платком. А потом подумал: разве солдат стыдится своего ранения, полученного в тяжёлом бою? Я казался себе в этот день сильным, мужественным и, несмотря на синяк, красивым. Мне, правда, хотелось подойти к зеркалу и посмотреть, как всё это выглядит со стороны. Но меня прямо-таки разрывали на части. Я вдруг сделался самым нужным человеком в классе.
    И до зеркала я дорвался только после уроков, уже в вестибюле.
    То, что я увидел, трудно описать. Из чёрной рамы на меня смотрела жуткая одноглазая разбойничья рожа.
    На улице по дороге домой я старался держаться подальше от фонарей.
    Бабушка, увидев меня, заплакала. Мама кинулась к аптечке. Вышел из кабинета папа, удивлённо вскинул брови и спросил:
    — Что случилось?
    Я постарался улыбнуться. Получилось это, наверно, неважно, потому что слёзы по бабушкиному лицу побежали быстрее. Но я постарался ещё больше и сказал:
    — Ничего особенного. Ты всё говорил, что я ни разу с синяком не пришёл. Вот, пожалуйста. По заказу.
    — Ты, брат, явно перестарался, — сказал папа.
    — Ну, вот, — сказал я, — на тебя не угодишь. То тебе синяки подавай. А пришёл с синяком опять плохо. Может, теперь скажешь, совсем не надо?
    — Отчего не надо, — сказал папа. — Пожалуйста, только размером поменьше.
    — Ладно, — сказал я, — постараюсь. Если, конечно, получится. Сам понимаешь, не только от меня зависит.
    — И они ещё могут шутить! — дрожащим голосом проговорила мама.
    — Кстати, где это ты ухитрился? — спросил папа.
    Я давно ждал этого вопроса.
    Мне нужны были коньки. Коньки и клюшка. Не мог же я каждый раз брать их у Эдика. Да и он не тысячу лет будет болеть своей ангиной. Но я понимал, если я сейчас скажу, что меня треснули на хоккейном поле, ни коньков, ни клюшки мне ни за что не купят. Мама не даст. Умрёт, а не даст. И я посмотрел своим, единственным теперь зрячим глазом в пространство между папой и мамой и твёрдо сказал:
    — Упал… На улице. Поскользнулся и упал.

  6. ZUBA Ответить

    Я обрадовался. Очень. Я всё придумывал, как бы начать разговор насчёт отметок. А тут Севка завёл его сам.
    — Чего проще, — сказал я. — Приходи каждый день и будем вместе готовить уроки. По-настоящему!
    Севка вздохнул:
    — Не получится.
    — Почему?
    — Неусидчивый я. Так все говорят. И учителя.
    — А ты бы попробовал, — предложил я.
    — Уже пробовал.
    — Долго?
    — А ты думал? Почти целую неделю.
    — Разве это много? Надо побольше. Месяц. Два.
    — Интересные люди, — сказал Севка. — Как я могу заниматься месяц, когда и неделю не получилось?
    — Понимаешь, — сказал я. — Всё дело в привычке. Я вот привык и мне хоть бы что. Никакой трагедии. Вроде само собой идёт. Ты вот каждый день зубы чистишь?
    — Я? — Севка засмеялся.
    — Ладно. Умываешься…
    Севка неопределённо хмыкнул.
    — Ну, хорошо. Ешь-то ты каждый день.
    — Скажешь тоже, — Севка опять засмеялся. — Есть-то мне, хочется, а уроки делать — нет.
    Севка подозрительно посмотрел на меня.
    — Ты что, агитировать позвал?
    — Нет, — сказал я. — Мне что? Списывай на здоровье. Мне плевать. — И придвинул Севке свои тетрадки.
    Глава третья
    Анна Ивановна, наша классная руководительница и учительница по арифметике, отметила, кого нет в классе и спросила, как всегда:
    — Кто сегодня не выполнил домашнего задания?
    Никто не ответил.
    — Выходит, сегодня все аккуратные и прилежные? Надо так понимать, Мымриков тоже решил задачку и примеры?
    Севка вскочил.
    — А что Мымриков? Чуть чего: Мымриков, Мымриков… Разве Мымриков не человек?
    — Сделал?
    Анна Ивановна подошла к Севке и полистала его тетрадь.
    — Правильно. А сам?
    В жизни я не видел более обиженного человека. Севка прямо-таки задохнулся от негодования. Пока он силился что-то выговорить, поднял руку Игорь Булавин.
    — Слушаю тебя, — разрешила Анна Ивановна.
    — Мы прикрепили к Мымрикову сильного ученика — Горохова, в порядке пионерского поручения.
    — Тогда понятно. Хорошо. Очень хорошо.
    Анна Ивановна села за стол.
    — Проверим домашние задания. И пусть нам задачу объяснит…
    Анна Ивановна обвела взглядом класс, а у меня противно засосало под ложечкой.
    — …положим, тот же Мымриков.
    «Теперь крышка, — подумал я. — Гроб с музыкой».
    Севка взял тетрадку и пошёл к доске.
    — Тетрадь оставь, пожалуйста, мне, — сказала Анна Ивановна.
    Севка написал условие задачи.
    — А дальше? — спросила Анна Ивановна.
    — Думаю, — сказал Севка. — Вспоминаю.
    — Ну, ну, — Анна Ивановна отошла к окну. — Я тебя не тороплю.
    Севка посмотрел на меня.
    Я раньше никогда не подсказывал. А тут мои губы зашептали сами собой решение задачки. Севка быстро застучал мелом по доске. Но Анна Ивановна услышала мой шёпот.
    — Тихо, тихо. Похвально, что Горохов переживает за своего подшефного. Но делать это надо про себя.
    — Конечно, — сказал Севка, — чего подсказывать, когда всё готово?
    Объяснял Севка решение не очень-то гладко. Но обычно он попросту стоял столбом. Поэтому Анна Ивановна похвалила:
    — Молодец. Ставлю тебе…
    Все вытянули шеи.
    — …ставлю тебе «четыре». Это многовато. Но надеюсь, ты оправдаешь доверие.
    — Факт, оправдаю! — сказал Севка.
    — И молодец, Горохов. Очень похвально помочь товарищу.
    Я готов был провалиться сквозь землю.
    — Ничего, ничего, — сказала Анна Ивановна. — Что хорошо, то хорошо.
    На переменке ко мне подошёл Толька Овчинников и, поглядев сверху вниз, сказал:
    — Могучий талант. К концу четверти Лобачевского переплюнет!
    — Кого? Кого? — спросил Игорь Булавин. Я не видел, откуда он взялся.
    — Был такой великий математик.
    — Вспоминаю, — наморщил лоб Игорь, — он ещё чего-то там открыл.
    — Абсолютно точно, — сказал Толька. — Великие люди всегда чего-нибудь открывают. Кому что достанется. Кто — Америку, кто ещё что-нибудь.
    Игорь с чувством пожал мне руку.
    — Значит, не ошибся в тебе. Весьма рад. Желаю успехов. А то, что сделал, мы отразим.
    — Как — отразим? — испугался я.
    — В печати. И вообще. Все должны знать. Хороший пример надо про… — Игорь споткнулся на трудном слове, — про-па-ган-ди-ро-вать…
    — Послушай, — взмолился я. — Ведь ещё ничего не сделано. Что такое одна задачка? Подожди ты, это самое… пропагандировать… Дай ему хоть немного подтянуться… Ведь неизвестно, что ещё получится. Чего забегать вперёд?
    — А кто тебе сказал, что мы будем забегать вперёд? — спросил Игорь и поднял брови. — Мы отразим то, что уже достигнуто.
    Игорь, как всегда, обещание сдержал. Когда после первой перемены я вошёл в класс, на стене висела «молния». Ноги у меня перестали слушаться. Точно к ним привязали двухпудовые гири.
    Я прочитал: «Внимание!!! Внимание!!! Пионер нашего отряда Горохов Константин взял шефство над отстающим товарищем Мымриковым Всеволодом. Результат уже есть! Мымриков В. получил сегодня по арифметике отметку “четыре”! Берите пример с Горохова К.!!! Помогайте товарищам!!! Так поступают пионеры!!!»
    В класс вошла Лидия Сергеевна, учительница русского языка, и строго спросила:
    — Что за митинг?
    Все, кто стоял возле «молнии», разбежались по своим местам.
    Лидия Сергеевна прочитала «молнию» и сказала:
    — Ах, вот оно что! А как у нас, Мымриков, с домашними заданиями по русскому языку?
    — Хорошо, — сказал Севка. — А как же ещё? Что ж я одну арифметику буду учить? Я такой: не учить, так всё. А учить, так тоже всё подряд!
    Лидия Сергеевна посмотрела Севкину тетрадку.
    — Прямо на тебя не похоже. Ни одной ошибки. А может быть…
    Лидия Сергеевна, видимо, хотела, как и Анна Ивановна, спросить, сам ли Севка готовил уроки, но посмотрела в мою сторону.
    — Впрочем, тут, кажется, это исключено, — и сказала:
    — Будь добр, расскажи правило, по которому выполнил это упражнение.
    Севка скорчил страдальческую физиономию и заныл:
    — Лидь Сергеевна… Что же получается? Стоит человеку один раз выучить, как его на каждом уроке будут спрашивать? Что ж я, железный?
    Весь класс вступился за Севку:
    — Лидия Сергеевна…
    Лидия Сергеевна засмеялась:
    — Пусть будет по-вашему. Сегодня не спрошу. А за домашнее задание я тебе, Мымриков, ставлю четвёрку. Твёрдую.
    Севка просиял. Весь класс захлопал в ладоши. А Лидия Сергеевна постучала карандашом по столу:
    — Тише, тише, ребята. Я вас прекрасно понимаю. Но вы не в театре.
    На большой перемене мимоходом, но с чувством ещё раз мне пожал руку Игорь.
    — А ещё скромничал!
    Я нырнул в буфет. Взял порцию котлет и стакан киселя и забился в самый дальний угол. И даже, для верности, отвернулся к окну.
    Репродуктор над моей головой передавал школьные новости. Я не слушал. У меня хватало своих забот. И вдруг — я даже подавился котлетой — диктор радиоузла назвал мою фамилию.
    «Да, да, — продолжал диктор, — один из лучших учеников — он решил не только сам хорошо учиться, но и помочь товарищу. Впрочем, об этом лучше расскажет председатель совета отряда пятого “Б” Игорь Булавин».
    Игорь говорил нудно и неразборчиво. Точно говорил и жевал одновременно. Игорем дело не кончилось. Едва он умолк, диктор сказал: «А теперь мы попросим к микрофону Севу Мымрикова…»
    Этого я уже вынести не мог. Оставил недопитым кисель и пулей вылетел из буфета.
    После уроков Анна Ивановна объявила:
    — Завтра — экскурсия в зоопарк. Сбор к десяти часам возле школы.
    Я вспомнил: завтра воскресенье. И обрадовался. Значит, хоть один день не увижу Севку. Я первым выскочил из класса. Первым попал в раздевалку. Первым выбежал из школы.
    Папа и мама были уже дома.
    — Нуте-с, начинающий Песталоцци, как дела? — сказал папа.
    — Ничего, — ответил я. — Потихоньку.
    — Иди мой руки, — сказала мама. — Обед стынет.
    По дороге в ванную я завернул в кабинет посмотреть, кто был этот самый Песталоцци и что хотел папа: похвалить меня или обругать. Я достал том энциклопедического словаря на букву «П» и прочитал: «Песталоцци Иоганн Генрих, выдающийся швейцарский педагог…» Я захлопнул словарь и плюхнулся в кресло. Ну конечно, бабушка успела рассказать про Севку!

  7. Yoshicage Ответить

    — Делай, как хочешь…
    — Итак, — торжественно возгласил Севка, — если выигрываю я, ты мне покупаешь одно мороженое, если выигрываешь ты, я тебе покупаю сто! Так?
    — Так, — согласился я. — Не тяни. Начинай своё единоборство, да пойдём дальше. Мне на эту птицу уже смотреть противно.
    — Внимание! — прокомандовал себе Севка. — На старт! Марш! — и поджал одну ногу.
    Я присел рядом на скамейку и стал ждать, когда птице за окном надоест стоять на одной ноге и Севка заработает своё мороженое.
    Однако время шло, а птица и не думала менять позы.
    — Ишь ты, — пробормотал Севка, — стоит и глазом не моргнёт. И не шелохнётся…
    А ещё через некоторое время Севка стал потихоньку кряхтеть. И не так, как первый раз, для виду, а по-настоящему. Не знаю, что было бы дальше и чем бы это всё кончилось, но тут к нам подошла женщина с совком и метлой в руках.
    — Не иначе, на космонавта готовится, — кивнула она в сторону Севки.
    — Нет, ответил я, — он просто… ну, для собственного удовольствия. А разве на космонавта так тренируются?
    — Всяко тренируются, — сказала женщина. — Тут один шустрый мальчишка даже на голове стоял. Привыкаю, говорит, видеть животный мир вверх ногами. Готовлюсь к состоянию невесомости.
    Я ещё хотел поговорить насчёт удивительной подготовки к космическим полётам, но меня перебил Севка. Он стоял, теперь скособочившись, красный, точно перезрелый помидор и тяжело дышал.
    — Скажите, тётенька, — не своим голосом прохрипел Севка, — а вон та птица за окном долго так стоять будет?
    — Года два, почитай, стоит, — сказала женщина. — А сколько ещё будет, кто ж знает?
    — Д-два года на одной н-ноге?!
    — Она и десять простоит, — сказала женщина. — Известно, чучело. Как сделают, так и стоит.
    — Ч-чучело?!
    Женщина ушла, а Севка всё глядел в окно, где за стеклом стояло удивительно, ну, просто на редкость хорошо сделанное чучело фламинго, длинношеей, голенастой птицы.
    — Теперь, как мне кажется, — сказал я Севке, — ты можешь встать на обе ноги.
    Севка мне не успел ответить. К нам подбежала Томка Новожилова и затараторила:
    — Разве можно так, мальчики? Вас все ждут. На тебя, Мымриков, я не удивляюсь. А ты, Горохов, мог бы подумать о товарищах. А то бегай по всему зоопарку и разыскивай, думаете, очень интересно?
    — Не интересно — не бегай, — мрачно сказал Севка. — Кто тебя просит?
    — Любовь Дмитриевна просит. Вот кто просит. А мне вы не нужны вот нисколечко….
    По дороге на новую территорию Севка ворчал:
    — Безобразие! Раз зоопарк — значит, живые должны быть. А то наставили на каждом шагу чучела, а посетители отдувайся…
    На всех неподвижных зверей и птиц Севка косился недоверчиво. Около верблюда он остановился. Верблюд был важный и на Севку даже не поглядел. Севка уцепился за решётку, дотянулся до верблюжьей морды и провёл пальцем по его большим, мокрым губам. Верблюд медленно задвигал губами.
    — Не нравится?
    Севка ещё раз провёл по губам. Верблюд задвигал губами чуточку быстрее. Севке это надоело и он спрыгнул. И тогда верблюд плюнул. В Севку он не попал. Севки уже перед ним не было. Весь заряд верблюжьей слюны попал в толстого дяденьку, который стоял рядом с такой же толстой тётей.
    Получился страшный скандал. Любовь Дмитриевна покраснела и стала извиняться за Севку. Дяденька сердился и ругался. Тётенька ужасно громко кричала. Можно было подумать, что дяденьку укусила, по меньшей мере, гремучая змея. А ведь в него всего на всего плюнул обыкновенный, довольно облезлый верблюд.
    Мы сразу ушли из зоопарка. Всю дорогу Любовь Дмитриевна молчала. И ни разу не посмотрела на Севку.
    А Игорь мне сказал:
    — Плохо работаешь, Горохов. Плохо выполняешь пионерское поручение. Я тебя специально предупреждал сегодня. И учти: твоя задача не только помочь Мымрикову в учёбе. Надо чтобы он человеком стал. Без фокусов. С ним мало уроки вместе готовить. Надо влиять на него в свободное время. А то болтается неизвестно где и с кем и вот результат.
    Ночью мне снилась какая-то галиматья: не то звери, не то птицы. А под конец приснился верблюд. Он вытянул шею и спросил:
    — Нуте-с, начинающий Песталоцци, как дела?
    И захохотал Севкиным голосом.
    Глава пятая
    Я решил поводить Севку по музеям. И начать с Исторического.
    Перед Севкиным приходом я положил на стол самую большую свою драгоценность: каменный топор. Настоящий топор древнего человека. Его подарили папе прошлым летом. Мы решили отдать его в музей. А пока он хранился у меня.
    Дух захватывало, когда я пробовал представить себе, кто и когда его делал. Люди ходили в звериных шкурах. Мамонты паслись на лужайках. И даже моря и океаны ещё не были на своих местах.
    При виде моего сокровища все мальчишки лишались дара речи. И даже те девчонки, у кого в голове одни фантики-бантики, над ним долго ахали и охали.
    Севка заметил топор не сразу. Потом покрутил, прикинул на ладони:
    — Тяжёлый! — и спросил: — Сам делал?
    Я рассказал всё: и про мамонтов, и про людей в звериных шкурах, и про моря и океаны.
    Севка равнодушно меня выслушал и сказал:
    — Разве это топор? Вот у нас топор — сам в дерево лезет. Тюкнешь по крыльцу — еле вытянешь.
    Мне вдруг захотелось стукнуть орудием древнего человека Севку по затылку. Сказать, что он олух и дичее самого дикого дикаря. Но я сдержался. И даже заставил себя покривить душой.
    — Пожалуй, ты прав, неважный. Вот в Историческом музее собраны топорики… Давай сходим.
    Севка постучал себя по лбу.
    — В уме? У меня каждый день ответственные хоккейные встречи, а я буду по музеям разгуливать?! Нет, видали такого?
    — Ну, как? — спросил меня перед уроками Игорь.
    — Никак, — сказал я. — Хотел вытащить в Исторический музей. Не получилось. Времени нет. Ответственные хоккейные встречи.
    — Плохо, — сказал Игорь.
    — Чего хорошего.
    — Ты меня не понял. Не то плохо, что Мымриков в хоккей играет. Хоккей — один из видов спорта. А спорт, как известно, полезное и нужное мероприятие. Плохо, что пасуешь перед первой же трудностью. Разве так можно? Где твоя инициатива? Выдумка? Раз Мымриков не хочет идти в музей, значит, ты должен пойти с ним на каток. Даже такая пословица есть: если гора не идёт… к этому… ну, как его?
    — Магомету…
    — Вот именно: если гора не идёт к Магомету, он идёт к горе. Кажется, достаточно ясно?
    — Конечно, — сказал я. — У Севки нет времени сходить в музей. А у меня оно есть, чтобы глазеть, как десять человек гоняют банку из-под гуталина. Так, по-твоему?
    — Не десять, а двенадцать. По шесть в каждой команде. Я изучал правила. Но главное не в этом…
    На другое утро я сидел во дворе дома напротив и ждал, когда начнётся Севкина ответственная встреча.
    Хоккеисты топтались на льду и о чём-то спорили. Крик стоял такой, точно они не поделили первенство мира. На меня никто не обращал внимания. Потом в мою сторону поглядел Севка. Он что-то сказал ребятам, и все до одного уставились на меня. Даже перестали кричать.
    — Эге-ге! — замахал руками Севка. — Горохов, иди.
    — Слушай, — сказал Севка, когда я, набрав в валенки снега, выбрался на лёд, — в хоккей играешь?
    Я за всю свою жизнь держал клюшку один раз. Летом на даче. Но на меня смотрели две команды. И я сказал:
    — Так, немного. Не очень хорошо.
    Севка подмигнул мне и засмеялся:
    — Хорошо играют мастера спорта. И то не всегда. Знакомься. Лёша, наш капитан.
    На груди у капитана светился маленький значок: коньки и клюшка.
    Заметив, что я смотрю на значок, Севка пояснил:
    — Серебряный. Лёша сам выточил.
    — Тут, понимаешь, — сказал капитан, — такое положение. Идут встречи дворовых команд. А у нас заболел игрок…
    — Хороша команда: ни одного запасного! — крикнул кто-то со стороны.
    — А они, — капитан кивнул туда, откуда крикнули, — не соглашаются, чтобы у нас была неполная команда. Говорят, проиграете, — будете сваливать на перевес в игроках. Теперь всё в порядке.

  8. Mrnst Ответить

    — А зачем мне новые, — сказал я. — Мне очень даже хорошо годятся старые. Не веришь? Пожалуйста, могу показать.
    Я принёс из передней коробку, развязал бечёвку и открыл крышку. Я стиснул зубы и приготовился изо всех сил тянуть ботинок, но ничего этого делать не пришлось. Нога в ботинок проскочила совсем свободно. У меня на голове зашевелились волосы. Ещё бы: два часа назад я еле напялил ботинки. А сейчас… Не могли же они за это время вырасти?
    Мама сначала очень удивилась, а потом нахмурилась:
    — Опять какие-нибудь фокусы?
    — Честное слово… — начал я.
    Мама повернулась к папе:
    — Михаил, может быть, ты объяснишь, что происходит в этом доме?
    Папа отложил газету.
    — Это насчёт чего?
    — Я спрашиваю совершенно серьёзно! — сказала сердито мама и даже топнула ногой.
    — А! — сказал папа. — Коньки? Видишь ли, я купил их для будущей зимы. Но, коль скоро ботинки не очень велики, думается, Константин может покататься немного и сейчас. Но это в том, разумеется, случае, если ты не будешь возражать. Так ведь, Константин?
    — Конечно, — сказал я. — Только в этом случае.
    Мама молчала долго-долго. Потом покачала головой и засмеялась:
    — Ну и хитрющие вы у меня, мужчины!
    Глава восьмая
    И вот наступил день, когда я вышел на лёд на своих коньках, со своей клюшкой. Мне казалось, весь мир будет потрясён этим событием. Ничего подобного.
    — Порядок! — только и сказал капитан.
    А Севка покрутил в руках мою клюшку и хмыкнул:
    — Что это?
    — Разве не видишь? — сказал я. — Клюшка.
    Севка хлопнул себя по лбу.
    — Верно! Как я сразу не догадался. Из музея?
    — Да, — сказал я, — ею ещё доисторические люди играли, в каменном веке.
    — Ценная вещь для науки, — сказал Севка. — Ты её береги.
    — Ладно, — пообещал я, — постараюсь.
    Часа через два я возвращался, домой. Настроение у меня было хуже некуда.
    Рядом вышагивал Севка и философствовал:
    — Думаешь, сделал клюшку, надел ботинки с коньками и всё в порядке — готов хоккеист мирового класса? He-eт! Тут попотеть надо. Меня, например, в какую хочешь команду возьмут. А почему? Очень просто! Утром встал — клюшку в руки и на каток. Из школы пришёл — опять на каток. Понял? И так каждый день!
    Я ничего не сказал Севке. Но про себя твёрдо решил: в лепёшку расшибусь, а научусь играть в хоккей. И не как-нибудь — хорошо. Лучше Севки. Лучше самого Лёши.
    На уроках в этот день я разрабатывал планы тренировок и общей физической подготовки, без которой, как известно, не может обойтись ни один серьёзный спортсмен.
    Вовка Краснопёров принялся было рассказывать про свой карманный радиоприёмник, но его голос доносился до меня словно из-за тридевяти земель. Вовка заметил, что я не слушаю, и сказал:
    — Ты сегодня какой-то чудной. Рассеянный.
    — Что ты понимаешь, — ответил я. — Вот про знаменитого учёного Ньютона тоже говорили рассеянный. Раз приходят к нему — он себе завтрак готовит. Яйцо держит в руках, а в кастрюльке часы варятся. Так думаешь, потому что рассеянный? Наоборот. Он очень сосредоточенный был. Думал о чём-нибудь очень важном.
    — И ты тоже сейчас думал? — спросил Вовка.
    — Угу, — сказал я.
    — А про что, не скажешь?
    — Скажу. Потом. Чего раньше времени болтать?
    Вечером после школы я быстро поужинал и проговорил, словно раздумывая вслух:
    — Пожалуй, не вредно перед сном проветриться на свежем воздухе!
    — Только не долго, — сказала мама.
    — Ладно, — сказал я, надел в передней ботинки с коньками и, стараясь не стучать, выбрался на лестницу.
    На другой день даже папа удивлённо крякнул. Когда он проснулся, я под весёлую бодрую музыку делал утреннюю зарядку.
    Я тренировался, как Севка, два раза в день: утром и вечером.
    Одно плохо — у нас не было своего катка. Мы всегда ходили на чужие площадки. А это, известное дело: пришли хозяева — сматывай удочки. Ищи другую площадку или путайся в ногах у прохожих на улице.
    Насчёт катка придумал Лёша-капитан. И мы все удивились: как это не пришло никому в голову раньше.
    Летом посередине нашего двора — волейбольная площадка. А зимой — по пояс снежные сугробы.
    — Чего проще, — предложил Лёша, — расчистим снег и зальём каток.
    — А кишка? — спросил Серёжка Блохин. — Где возьмём кишку?
    — У нас есть шланг, — сказал Федя. — Им папа летом цветы поливает. Вон, между прочим, и кран…
    — Братцы! Это ж здорово! Сейчас раскидаем снег, напустим воды и вечером, пожалте, — у нас свой каток! — Севка выбил чечётку и завопил во всю глотку: — Эге-ге-ге! Ого-го-го!
    — Фёдор, за шлангом! — приказал капитан. — Остальные за лопатами!
    — А у нас нет, — сказал я. — Нет лопат.
    — И у нас нет, — вздохнул Борис.
    — Не беда, — сказал Лёша, — будем работать по очереди.
    Из-за первой очереди мы чуть не подрались. Каждому хотелось первому покидать снег. А на семерых оказалось всего три лопаты.
    — Будем тянуть жребий! — сказал Лёша.
    — Ещё чего?! — фыркнул Севка. — Я принёс лопату, а кидать будет дядя?! Нашли дурака!
    — Слушай, умник, — нахмурился Лёша. — Забирай свою лопату и чтоб духу твоего здесь не было. Понял? А у нас ровно шесть человек останется, как раз полная команда. Понял?
    — А я что? — пробормотал Севка. — Я ничего…
    Лёша достал семь спичек, у трёх отломал головки, зажал спички в руке, так, что виден был ровный заборчик, и предложил мне:
    — Тяни!
    Я немного подумал и вытянул среднюю спичку. Без головки.
    — Теперь я, — сказал Севка. — Моя очередь!
    Лёша опять нахмурился.
    — Ладно, пусть тянет, — сказал Эдик.
    Севка долго примерялся. Глядел на спички и так, и этак. Взялся было за одну, глянул на Лёшу и отдёрнул руку, точно его ударило электрическим током.
    — Хитрый! Думаешь, я не вижу?!
    — А если видишь, — закричал сердито Лёша, — тяни, не морочь голову!
    Севка торопливо выдернул крайнюю спичку и с досады плюнул:
    — Выбрать даже не дадут. Вот люди!
    Вторая спичка без головки досталась Эдику. Третья — Лёше.
    Мы поплевали на ладоши и дружно взялись за лопаты.
    Мне всегда нравилось смотреть, как дворники разгребают снег. Только что перед тобой был сугроб, а теперь, пожалуйста, — чистенькая дорожка… И работа казалась мне весёлой и лёгкой. Покидывай себе снежок — одно удовольствие! Я и раньше замечал, со стороны часто так — подумаешь, что особенного? А возьмёшься сам… Очень скоро мы взмокли, как мыши, от нас валил пар, а снега убавилось совсем немножко. Первым сдался Эдик. Он воткнул лопату в снег и хрипло сказал:
    — Следующий!
    — Слабаки! — засмеялся Севка. — Тоже мне работнички. Учитесь, пока жив!
    Лопата в Севкиных руках замелькала быстро-быстро.
    — Жарко! — сказал Севка минут через пять и покосился на нас. — В общем, если кто хочет, могу уступить лопату…
    Мы стояли и молча улыбались.
    Севка вытер шапкой мокрое лицо и жалобно протянул:
    — Кто бы мог подумать, что в такой маленький двор может влезть такая прорвища снега?!
    Целую неделю мы работали как каторжные. Зато каток получился, какого не было ни в одном соседнем дворе.
    Отец Феди помог сколотить хоккейные ворота. А старший брат Эдика провёл над площадкой электричество.
    В воскресенье мы устроили торжественное открытие катка.
    Главным распорядителем был Севка. Повязав на руку красную повязку, он носился по двору, как метеор и всеми командовал.
    Взрослые хвалили нас:
    — Давно бы так!
    — Молодцы, ребята!
    — Когда человек делом занят, на него приятно посмотреть!
    А мать Эдика сказала моей бабушке:
    — Хоть на глазах будут. Всё спокойнее…
    Гвоздём дня была показательная хоккейная встреча. Нашими соперниками были ребята с соседней улицы.
    Мы договорились играть вежливо. Получился не хоккей, а балет на льду.
    Один раз Севка было сцепился с мальчишкой в клетчатом свитере. Но тут подоспел судья, а за ним оба капитана и противники разъехались.

  9. Hubok Falcons Ответить

    — Чего спорить. Я ж тебе сказал: и так верю.
    — Ладно, — ставлю два мороженых против одного.
    Я покачал головой.
    — Три! — предложил Севка.
    — Нет, — сказал я.
    — Пять.
    Когда Севка дошёл до ста штук, мне стало смешно.
    — Послушай, — сказал я, — мама мне дала денег. Как раз на два мороженых хватит. Давай купим и пойдём дальше, не то мы возле этой птицы целый час торчать будем.
    — Ну, уж нет. Спорить — пожалуйста; а так с какой стати ты меня мороженым будешь кормить?
    Мне эта канитель надоела и я махнул рукой:
    — Делай, как хочешь…
    — Итак, — торжественно возгласил Севка, — если выигрываю я, ты мне покупаешь одно мороженое, если выигрываешь ты, я тебе покупаю сто! Так?
    — Так, — согласился я. — Не тяни. Начинай своё единоборство, да пойдём дальше. Мне на эту птицу уже смотреть противно.
    — Внимание! — прокомандовал себе Севка. — На старт! Марш! — и поджал одну ногу.
    Я присел рядом на скамейку и стал ждать, когда птице за окном надоест стоять на одной ноге и Севка заработает своё мороженое.
    Однако время шло, а птица и не думала менять позы.
    — Ишь ты, — пробормотал Севка, — стоит и глазом не моргнёт. И не шелохнётся…
    А ещё через некоторое время Севка стал потихоньку кряхтеть. И не так, как первый раз, для виду, а по-настоящему. Не знаю, что было бы дальше и чем бы это всё кончилось, но тут к нам подошла женщина с совком и метлой в руках.
    — Не иначе, на космонавта готовится, — кивнула она в сторону Севки.
    — Нет, ответил я, — он просто… ну, для собственного удовольствия. А разве на космонавта так тренируются?
    — Всяко тренируются, — сказала женщина. — Тут один шустрый мальчишка даже на голове стоял. Привыкаю, говорит, видеть животный мир вверх ногами. Готовлюсь к состоянию невесомости.
    Я ещё хотел поговорить насчёт удивительной подготовки к космическим полётам, но меня перебил Севка. Он стоял, теперь скособочившись, красный, точно перезрелый помидор и тяжело дышал.
    — Скажите, тётенька, — не своим голосом прохрипел Севка, — а вон та птица за окном долго так стоять будет?
    — Года два, почитай, стоит, — сказала женщина. — А сколько ещё будет, кто ж знает?
    — Д-два года на одной н-ноге?!
    — Она и десять простоит, — сказала женщина. — Известно, чучело. Как сделают, так и стоит.
    — Ч-чучело?!
    Женщина ушла, а Севка всё глядел в окно, где за стеклом стояло удивительно, ну, просто на редкость хорошо сделанное чучело фламинго, длинношеей, голенастой птицы.
    — Теперь, как мне кажется, — сказал я Севке, — ты можешь встать на обе ноги.
    Севка мне не успел ответить. К нам подбежала Томка Новожилова и затараторила:
    — Разве можно так, мальчики? Вас все ждут. На тебя, Мымриков, я не удивляюсь. А ты, Горохов, мог бы подумать о товарищах. А то бегай по всему зоопарку и разыскивай, думаете, очень интересно?
    — Не интересно — не бегай, — мрачно сказал Севка. — Кто тебя просит?
    — Любовь Дмитриевна просит. Вот кто просит. А мне вы не нужны вот нисколечко….
    По дороге на новую территорию Севка ворчал:
    — Безобразие! Раз зоопарк — значит, живые должны быть. А то наставили на каждом шагу чучела, а посетители отдувайся…
    На всех неподвижных зверей и птиц Севка косился недоверчиво. Около верблюда он остановился. Верблюд был важный и на Севку даже не поглядел. Севка уцепился за решётку, дотянулся до верблюжьей морды и провёл пальцем по его большим, мокрым губам. Верблюд медленно задвигал губами.
    — Не нравится?
    Севка ещё раз провёл по губам. Верблюд задвигал губами чуточку быстрее. Севке это надоело и он спрыгнул. И тогда верблюд плюнул. В Севку он не попал. Севки уже перед ним не было. Весь заряд верблюжьей слюны попал в толстого дяденьку, который стоял рядом с такой же толстой тётей.
    Получился страшный скандал. Любовь Дмитриевна покраснела и стала извиняться за Севку. Дяденька сердился и ругался. Тётенька ужасно громко кричала. Можно было подумать, что дяденьку укусила, по меньшей мере, гремучая змея. А ведь в него всего на всего плюнул обыкновенный, довольно облезлый верблюд.
    Мы сразу ушли из зоопарка. Всю дорогу Любовь Дмитриевна молчала. И ни разу не посмотрела на Севку.
    А Игорь мне сказал:
    — Плохо работаешь, Горохов. Плохо выполняешь пионерское поручение. Я тебя специально предупреждал сегодня. И учти: твоя задача не только помочь Мымрикову в учёбе. Надо чтобы он человеком стал. Без фокусов. С ним мало уроки вместе готовить. Надо влиять на него в свободное время. А то болтается неизвестно где и с кем и вот результат.
    Ночью мне снилась какая-то галиматья: не то звери, не то птицы. А под конец приснился верблюд. Он вытянул шею и спросил:
    — Нуте-с, начинающий Песталоцци, как дела?
    И захохотал Севкиным голосом.

  10. AZOCEK Ответить

    Возле нас с портфелем под мышкой стоял Алик Камлеев.
    — У нас в школе, — сказал он, — к сведению некоторых, всегда помогали отстающим ученикам.
    Алик учился с нами первый год и через каждые два слова повторял: «А у нас в школе», «А в нашей школе»…
    — Слушай, — сказал Вовка. — Взялся бы ты за это дело, а? Показал, как у вас в школе помогают отстающим, а?
    — И показал бы. Если бы мне поручили.
    Вовка хотел, было съехидничать, но тут к нам подошёл Толя Овчинников, длиннющий и тощий, словно жердь.
    — Привет! О чём речь?
    — Горохову прикрепили Севку Мымрикова, — объяснил Вовка.
    — Ясно, — сказал Толька. — И он теперь принимает поздравления?
    — Вроде того, — сказал Вовка.
    У Тольки были какие-то там необыкновенные математические способности. Он запросто решал задачки, над которыми пыхтели восьмиклассники.
    Другого на его месте раздувало бы от важности. А Толька — хоть бы что. Поглядывает с высоты своего высоченного роста и добродушно посмеивается.
    — Ладно, — сказал я, — торжественное заседание объявляю закрытым!
    — Принято единогласно! — поднял руку Толька. — Если по моей части что потребуется…
    — Данке, — сказал я. — Ауфвидерзеен.
    На уроке мы с Вовкой стали смотреть на Севку. Это оказалось довольно занятно — наблюдать за человеком, когда сам он этого не замечает. А особенно за таким, как Севка.
    Севка ел конфеты. Разворачивал под партой, саму конфету отправлял в рот, а бумажку скатывал в комочек и, положив на ладонь, щелчком посылал в класс.
    Сначала Севка конфеты сосал. Потом это ему, как видно, надоело и он стал их грызть. Когда Лидия Сергеевна, учительница русского языка, оглядывалась на подозрительный звук, Севка делал такую физиономию, что каждый видел: если и есть в классе ученик, который самым внимательнейшим образом слушает преподавателя, то этот ученик и есть он — Всеволод Мымриков.
    Скоро конфеты у Севки кончились. Он подпёр кулаками подбородок и, как мне показалось, заскучал. Но не такой он был человек, чтобы скучать долго. Что он такого сделал, не знаю, только минуту спустя Томка Новожилова, сидевшая перед Севкой, жалобно воскликнула:
    — Лидия Сергеевна, а Мымриков опять…
    — Опять, Мымриков? — обернулась Лидия Сергеевна.
    — Я?! — Севка даже руками развёл от негодования. — Да провалиться мне на месте… Да…
    Севка ещё долго бил себя в грудь, а потом, когда Лидия Сергеевна сердито на него прикрикнула, сделал обиженное лицо и принялся вздыхать. Сперва тихо. Потом всё громче и громче. Пока, наконец, Лидия Сергеевна опять не прервала урок.
    И так до самого звонка.
    На перемене ко мне подошёл Игорь Булавин.
    — Как прикажешь понимать твои выходки?
    — Какие? — не понял я.
    — Хлопнул дверью. Убежал. Отказываешься от пионерского поручения.
    Мне было не очень-то весело, но я засмеялся.
    — Чудак, я ведь пошутил перед уроком. Я с большим, ну, просто с огромным удовольствием буду заниматься с Севкой. Мне давно хотелось взять на воспитание какого-нибудь лодыря и разгильдяя и сделать из него образцового, прямо-таки показательного ученика!
    — Совсем другой разговор, — сказал удовлетворённо Игорь. — Я так и думал, что твоя кандидатура будет самой подходящей.
    — И ты ещё мог сомневаться?! — всплеснул я руками.
    Игорь посмотрел на меня строго.

Добавить ответ

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *